Пока он работал кочегаром в местной котельной, сельчане смотрели на странного земляка с любопытством: какой-то не от мира сего - сидит в своей нелепой для села пятиэтажке и стихи зачем-то пишет... Когда потерял работу и его "праздный" образ жизни затянулся, стали смотреть с недоумением: здоровенный мужик - и ничем не занимается. И вообще, живет как-то ненормально. Он и не был нормальным. Нормально на Руси - это слесарь, мошенник, журналист, учитель, бандит, губернатор, депутат, вор в законе, президент. При определенных обстоятельствах любой из перечисленных мог стать кем угодно. А он был гений. И это было исчерпывающим обстоятельством, больше он никем быть не мог. Гениями рождаются, и ими же умирают. А в промежутке между двумя этими точками бытия протекает косматая, не постижимая для нормальных людей жизнь гения. Видимая ее часть уныла: неопределенный социальный статус, выморочный быт или отсутствие такового, хроническое безденежье и странный взгляд одновременно в далекое далеко и внутрь себя.

...Когда в кармане - ни гроша
И гложет голод в голых стенах,
Тогда поймешь, что тленным телом
Жива нетленная душа...

Невидимая часть жизни гения потому и невидима, что невидима никем и ничем. Люди ее не видят, значит, для них ее и нет. И не о чем тут говорить. А я не говорю, я пишу. Не трактаты по облысению, а художественные произведения в жанре прозы. Поэтому хоть чуточку, но гения Брусьянина я понимал. Мы не были друзьями, просто любил я его стихи, в чем и признавался при эпизодических встречах, нечаянных застольях. Он умел быть щедрым. Мне посчастливилось присутствовать, когда он читал свои стихи благодарным слушателям:

Вечереющей кромкой глянца.
Меркнут красные прутья ив.
Так легко без конца влюбляться.
Так легко поломать, полюбив...

Я не знаю, какими словами описать впечатление от этого исполнения. То было чудо. Судьбы гениев в России всегда трагичны, а в сибирском захолустье - тем более. Брусьянин поздно стал публиковаться, косная провинциальная среда воспринимала его в целом равнодушно, а когда стихам только-только удалось пробиться на страницы столичных: журналов, его жизнь оборвалась. Мало кто понял, что с его смертью томская поэзия осиротела, и неизвестно, появится ли в ней когда-нибудь кто-то, равный Брусьянину. При жизни Брусьянин издал три крохотных поэтических сборника: "Ветви грозы" в 1993 году, "Обрешетка кровли" в 1994-м, "День третий" в 1997- м. Четвертая книга брусьянинских стихов появилась в 2001 году уже после смерти поэта - ее подготовил его друг, филолог, писатель, журналист Владимир Костин, включивший в сборник и старые стихи, и новые из литературного наследия Брусьянина. Близко его знавший с юных лет, Костин и оценивал его вернее других: «...увидев раз, забыть эту колоритную личность было невозможно. Он напоминал лося - лося, попавшего на Красную площадь во время парада... Разговаривал он только о литературе, о поэзии - о жизни говорил мало, потому что в стихах у него получалось лучшe, точнее... больно было ему жить... он хотел выйти в поэты с не меньшей яростью, нежели иные рвутся в миллионщики или президенты... Он был подлинным 16 человеком и поэтому большим поэтом . Поэтическое слово Брусьянина узнается немедленно, по одной тираде...» Я открываю книжку наугад и читаю:

…Каждый миг - миг прощанья,
Поглотивший века...
Ледяными ключами
Напиталась река...

Брусьянин жил поэзией и в ней был самодостаточен. Он не рвался ни в победители каких-либо конкурсов, ни в лауреаты премий, ни в Союз писателей, ни к наградам от каких-либо властей - он всегда оставался только собой и никем больше. Я думаю, он понимал: не было и нет на Томской земле более значительного поэта, чем он, и игра в побрякушки - занятие не его уровня: «не царское это дело...»

Шепчите разборчивей!.. Плохо –
Смотреть на других свысока?
По-вашему, тухлым болотом
Должна притвориться река?..

В огромной стране Поэзии не серебром и златом измеряется состоятельность поэта, а способностью платить по счетам судьбы словом высокой пробы, отчеканенным в звонкой строке:

...Я, как нищий с мошной, поползу по дорогам
Чуть заметной букашкой под розой ветров
От порогов, пророков к порокам, морокам,
От крестов до крестов, от костров до костров.
Побреду наугад. Вехи - ветер да вечер.
Край пути - за холмом... С узелком на плече
Я пойду к синеве– ослепительно-вечной
Меж сосновых стволов и стволами лучей
В череде облаков...
Дай-то Бог, чтобы карту не запачкал мой путь
Из рассвета в закат...

Он ценил, понимал слово, как мало кто еще, умел видеть красоту в самых обыденных вещах. 17 - А ты знаешь, - вдруг сказал Брусьянин. - Вот сейчас ехали к тебе в такси, там детская песенка из магнитофона звучала. Помнишь? - Помню. - Удивительно просто и хорошо сказано: "Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко..."